Буйство плоти подействовало на него, как солнечный свет на долго пробывшего в шахте человека.
Он ослеп, ошалел и совсем потерял волю.
Дома появлялся ненадолго, только переодеться и помыться, успевал купить кое-что, состряпать на скорую руку, позвонить Стейнеру и наврать ему с три короба.
Меня он умолял помочь выбрать костюм, причесаться, пригладить жесткий, как щетка трубочиста, ежик волос.
Уходя, спрашивал, не пахнет ли у него изо рта, задаривал меня подарками.
Изредка откровенничал со мной, живописал, облизываясь, как не пробовавший женщины мальчишка, прелести своей любовницы, рассказывал, что она выделывает в постели.
В такие минуты лицо его расплывалось от похоти, и мне приходили на ум жабы, которые раздуваются вдвое, когда поют брачную песню.
